Захар Прилепин: «Я был и остаюсь омоновцем, нацболом и русским писателем»

На недавно завершившемся фестивале русской литературы SLOVO писатель Захар Прилепин не только представил свой новый роман «Обитель» – об истории Соловков 1920-х годов, но и затронул тему Украинского конфликта. В интервью для gorodlondon Прилепин рассказал о своем понимании патриотизма, псевдобунтарстве в России и отношении к Майдану.

IMG_9818

- Что означает для вас патриотизм?

- Чувство нерасторжимого родства со своим языком, со своей почвой, со своим народом. Как у Блока: «О, Русь моя! Жена моя!» – это патриотизм.

- В эссе «патриотизм и правительство» Л.Н. Толстой писал: «Патриотизм, как чувство исключительной любви к своему народу и как учение о доблести жертвы своим спокойствием, имуществом и даже жизнью для защиты слабых от избиения и насилия врагов, – был высшей идеей того времени, когда всякий народ считал возможным и справедливым, для своего блага и могущества, подвергать избиению и грабежу людей другого народа… Вредное и отжитое чувство это не только продолжает существовать, но всё более и более разгорается».

Как вы относитесь к взглядам Толстого на патриотизм?

-  Эти слова Толстого часто цитируют, но дело в том, что Толстой огромен и разнороден, найти у него можно все, что угодно. Конечно, в зубах навязло, что Толстой воевал в Чечне и в Севастополе, но закончить можно тем, что этот бородатый антипатриот плакал в 1904 году, когда сдавали Порт-Артур. Он очень хотел, чтобы русская армия победила, и это «позорное» чувство патриотизма, довело его аж до слез. Если почитать дневники Толстого, можно найти множество записей сугубо патриотического толка.

Он читал историю России Сергея Михайловича Соловьева, и в заметках по поводу писал, что дурно рассматривать бытие нашего народа только как историю насилия и воровства, – кто же присоединил и облагородил все эти земли, все построил и создал культуру и экономику? – задаётся вопросом Лев Толстой.

Так что у Толстого, также как у Пушкина всегда можно найти цитату на все случаи жизни.

- Можно ли сплотиться на основе чувства чести, мужества и любви, как говорили вы в одном из интервью, а не на основе патриотизма? Зачем чувство земли вмешивать?

- В том списке, который я перечислял, я мог и чувство почвы добавить. Чувство чести и чувство твоей земли – их сложно отделить одно от другого. Вот ты находишься в каком-нибудь месте, скажем для Михаила Юрьевича Лермонтова, когда он был на Кавказе, чувство чести, чувство близости к товариществу и чувство почвы было единым. Я не думаю, что это такие разные чувства, которые надо разделять.

Где мы будем применять свою честь? В баре, когда кто-то заденет вас локтем?

- А почему нет?

- Ну, тоже не помешает, но есть вещи более высокие. Вся история человечества построена на создании языков, этносов, культур, которые отстаивают свое право самостийности, и сейчас Украина отстаивает это право.  Создается украинская нация. Мы счастливы.  Почему мы должны быть несчастливы, если у русских тоже есть такое чувство.

-  Вы сейчас член оппозиции, хотя раньше были омоновцем. Ваше отношение  к событиям на Майдане?

- Я был и остаюсь омоновцем, нацболом и русским писателем одновременно. К событиям на Майдане отношусь очень просто, как человек, живущий в России, который говорит на русском языке и исповедует интересы своей собственной страны. Во мне нет никакого разлома, никакой солидарности с Майданом, потому что это не мой Майдан. Там есть такой замечательный украинский писатель Юрий Андрухович.  Его дедушка воевал на Западной Украине после Отечественной войны вместе с бандеровцами. Я это слово вообще не употребляю, но, как говорится, из песни слова не выкинешь, а мой дедушка, закончив войну в Венгрии, еще полтора года бегал за дедушкой Андруховича, искал его и не поймал, к сожалению.  И каждый из нас может написать про своего дедушку, сделав из него свой героический образ. Вот в этом и наш патриотизм, и чувство родины.

Тоже самое с Майданом. Это их Майдан, а мой Майдан в Крыму, Харькове, Донецке, у нас разные Майданы.

У меня патриотизм со своим Майданом, а у них со своим.

- Зачем делиться на Украину и Россию, если и вы и он действуете из одних и тех же побуждений?

- Мы действуем из разных побуждений. Он представитель украинского языка и культуры, а я русского языка и культуры. Он за украинскую нацию, за ее создание, а я за пролонгацию действий и возможностей русской нации. У нас все в порядке.  У нас совершенно честные позиции.

- Ощущаете ли вы закручивание гаек, происходящее в России?

- Нет, несмотря на то, что я выступал против Владимира Владимировича Путина и его экономического и внутриполитического курса, и продолжу выступать. Жду момента, чтобы написать в своем блоге, что оппозиция умерла, да здравствует оппозиция, потому что эта оппозиция, которая сегодня выступает, перестала меня устраивать.  Я буду строить другую оппозицию, на левоконсервативных основаниях. Путин не должен впадать в эйфорию от своего сверхрейтинга и надо продолжать на него воздействовать.

- На сайте «Свободная пресса» вы пишите, что оппозиционеры, выступающие против присоединения Крыма к России, ничем не рискуют. Почему вы так думаете?

-  В сегодняшней России оппозиция это просто такое псевдобунтарство.  Может, завтра мы проснемся, а все СМИ закрыты, и Борис Гребенщиков в тюрьме, тогда я переосмыслю сказанное мной.

Но пока, чтобы быть в оппозиции не нужна никакая смелость, потому что тот же Андрей Макаревич произнес свои слова, и он тот час на обложках журналов, он звезда, у него все берут интервью а, если бы выступил как Юрий Башмет или Владимир Спиваков, то подвергся бы обструкции, как многие из тех, кто выступил против Майдана, т.е. за присоединение Крыма.  В чем тут смелость? Ты артист, о тебе начинают говорить как о «мученике чести». Если ты был известный артист – то залы на твоих концертах не опустеют. Это очень выгодная и удобная  позиция: я за все хорошее, за мир, за добро и ласку, за все это сгущенное молоко.

- А как насчет большинства, которое смотрит телевизор и относится к происходящим событиям, как к олимпиаде – Россия номер один?

- Я не имею отношения к большинству россиян, я имею отношение к своим товарищам, в том числе к национал-большевикам, которые свою точку зрения отстаивали неоднократно и за это многократно пострадали, гораздо больше чем рок-звезды. Это личное дело россиян, что поддерживать. Я поддерживаю пассионарную часть своей нации.

- Новая песня Бориса Гребенщикова о любви во время войны «господи, скажи мне кто мы, / что мы так хотели, / чтобы любовь, любовь, любовь / обязательно во время войны» перекликается с вашими воззрениями на войну.

Неужели для любви нужна война?

- Если на земле мы с Гребенщиковым неприязненно смотрим друг на друга, то когда вылетаем в стратосферу, где-то там сходимся, потому что на высшем уровне все истины начинают совпадать.

- Значит, в войне есть что-то позитивное?

- Это не я придумал. Хемингуэй сказал, что самых красивых людей в своей жизни он встречал на войне. В войне нет ничего позитивного. Война кромешный ад и ужас, но вся мировая мифология, поэзия, проза, все, в том числе любая нация, начинается с мифа, а миф, так или иначе, начинается с противостояния, с войны.

Мы из этого созданы, наш язык, наш словарь, образцы поведения. Можно как угодно к этому относится, но это то, что мы имеем.

Возьмите любую страну – это есть история героического отстаивания своего языка и своей территории в процессе какой-то тяжбы: зачастую войны или очень многих войн. Ну, давайте, оспорим это.

- А вы видите сейчас другой способ развития – ведь есть интернет, глобализация?

- Нет, не вижу. Есть такая страна США. Она имеет 800 военных баз в 130 странах мира. Давайте осмыслим этот факт, а потом будем говорить – давайте жить мирно. Зачем им 800 баз, кто-то может объяснить?  В России, между прочим, в десятки раз меньше.  Вот и приходится жить в том мире, который предоставили.

- Новые проекты?

- Я написал замечательный роман «Обитель» на 700 страниц о любви во время тюрьмы, тут мы с Гребенщиковым точно сойдемся. Выходит фильм «Восьмерка» по одноименной повести, снятый Алексеем Учителем. Очень хороший.

Беседовал Виктор Народицкий

 

Share...Facebook0Twitter0

“В мире нет рая и ада”

Художник Виталий Анатольевич Комар родился в 1943 году в Москве в семье юристов. В 1967 году закончил  Московское высшее художественно-промышленное училище (бывшее Строгановское); в 1972 году вместе со своим однокурсником  Александром Даниловичем Меламидом создал художественное направление соцарт.  Первая их картина в стиле соцарта «Двойной автопортрет» была уничтожена в 1974 году на «бульдозерной выставке» в Москве.

В 1977 году эмигрировал в Израиль, а с 1978 года живет в США, где в том же году состоялась  первая музейная выставка его с Меламидом картин.

В 2010 году картина Комара и Меламида «Встреча Солженицына и Белля на даче у Ростроповича»,1972 года была продана за 657 тысяч фунтов Лондонской галереей.

http://artinvestment.ru/content/download/articles/20100428_meeting_of_solzhenitsyn_and_boell.jpg

Соцарт был своего рода мостом между официальным соцреализмом и неофициальным поп-артом

Интервью с художником Виталием Комаром

 - Сергей Довлатов писал о Вас:  «Если воскреснет Сталин, первыми будут ликвидированы госбезопасностью Комар и Меламид». За что Вы удостоились такой чести?

- Я думаю, что Довлатов, которого я хорошо знал и любил,  сильно преувеличил роль  образа Сталина в наших работах. Примерно с 1981-го по 83 год мы с Аликом Меламидом работали над серией картин, которая называлась «Ностальгический соцреализм».  «Ностальгический» в кавычках, поскольку  то  была «ностальгия» по  детской наивной модели мира, которую имплантировали в наши мозги еще в школе,  когда нас учили, что мы живем в самой лучшей стране в мире, что Сталин величайший гений человечества, отец, учитель. Этот образ Сталина, конечно,  ничего не имел общего с реальным кровавым диктатором.  Но, несмотря на то, что и в моей семье были репрессированы родственники, я рос в атмосфере обожествления и мифологизации Сталина. После  разоблачения культа личности Сталина эта сладкая ложь о  лучшей в мире стране исчезла, но пришла другая мифология, что мы живем в самой ужасной стране, а на западе находится рай. И это тоже было не совсем верно, как мы, эмигранты, теперь понимаем.

В мире нет рая и ада, картина мира отнюдь не черно-белая, а с  многочисленными тонкими оттенками положительного и отрицательного. Живя в США с 1978 года, я много читал о том, как у эмигрантов возникает ностальгия. В основном имелась в виду первая эмиграция  – взять хотя бы ностальгические рассказы Бунина – и, безусловно, в эмиграции моего времени ностальгия не могла быть такой же, как у Бунина и у аристократии, изгнанной из советской России.  Ностальгия моего эмигрантского поколения – это скорее самоирония,  самопародирование  некоторых упрощений того времени,  потерянной ясной и сказочной картины мира, которая заменяла реальность мифологической фальшивой сказкой. Люди любят быть обманутыми такими сказками.

В серии  «Ностальгический соцреализм», изображался не реальный Сталин, а тот Сталин, каким он был на картинах соцреализма, но с ироническим подтекстом. Например, мы изобразили Сталина с античными музами, чего никогда не было в соцреализме,  непонятно как отнесся бы Сталин к картине, на которой   муза вручает  ему том истории. Думаю, Довлатов хотел сказать, что, увидев наши картины, Сталин бы понял нашу иронию над ним. На самом деле для  меня и Алика это была самоирония над той детской наивной картиной мира,  которая продолжала жить где-то в глубине  нашей памяти. Любое детство обладает свойством счастья – недаром говорят «счастливое детство», вспомним, и  официальный  лозунг того времени «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство»!

Картины этой серии пользуются большим успехом, многие из них находятся в музеях.

- Невозможно без смеха смотреть на Ваш с Меламидом двойной автопортрет – пародию на медальные портреты Ленина-Сталина и многие другие, издевающиеся над советскими вождями и советской  идеологией.

Вы с помощью иронии боролись с советской системой, претворяли в жизнь библейскую заповедь «не сотвори себе кумира»?

- Слово ирония здесь, к сожалению, уравнивается со словом издевательство. Кстати в Китае тоже слово ирония переводится как издевательство. Это очень интересное явление, видимо, восточной культуры, нашедшее свое отражение в  русском языке.                      Но издевательство и ирония разные вещи. Известные философы, в частности  Кьеркегор, говорили, что ирония имеет самоочищающую силу. В нашем случае ирония была оружием иконоклазма (иконоборчества), – но  не с иконами в общепринятом смысле русского слова, -  а скорее как идолоборчество. И эти идолы были не вне,  а внутри нас, потому что каждому из нас насаждалось ложная и в каком-то смысле очень удобная и приятная картина мира. Поэтому я не совсем понимаю, когда говорят, что это было издевательство над кем-то и чем-то. Это была, прежде всего, ирония над самим собой, над остатками вот этого культа. Ведь история Советского Союза – это лично моя история и каждого из тех, кто хочет честно, откровенно и самокритично об этом думать. Мы все были ответственны за то, что  происходило,  были частью того трагикомического кошмара, той большой лжи.

Изображение себя и Алика Меламида в виде Ленина и Сталина – это, прежде всего, самоочищение. Именно поэтому самоирония  представляется мне очень духовным явлением.

Этот портрет существует в виде 2-го варианта, потому что первый был уничтожен властями на знаменитой бульдозерной выставке  15 сентября 74 году, где выставлялись  мы, группа альтернативных (неофициальных) художников.

-  Слово «соцарт» вошло во все словари мира. Какой смысл вкладывали Вы в это название?

- Это было название для серии наших с Аликом Меламидом работ, начатых в 1972 году. Мы обсуждали несколько вариантов названий: новое слово «соцарт»  удивительно плавно легло, т.к. это был синтез звучания русского  слова соцарствие – соучастие – и тем более соавторство – и поп-арт – популярное искусство.

            Соцарт был своего рода мостом между официальным соцреализмом и неофициальным альтернативным поп-артом или концептуальным искусством.

Под словом  поп-арт-(pop-art) –  понималось отражение в искусстве    продуктов потребления и их рекламы на Западе, а соцреализм означал  пропаганду социалистических идей. Надо сказать, что и реклама, и пропаганда – слова взаимозаменяемые, и то и другое – расхваливание некоего продукта. Ведь можно сказать пропаганда кока-колы, говоря о рекламе, или реклама идеологии, говоря о лозунге «Вперед к победе коммунизма».

Так что понятия  реклама и пропаганда близки, особенно с точки зрения приемов, которые применяют художники и кураторы, связанные с этой темой.

- После приезда в Нью-Йорк, Вы  основали фирму по покупке и продаже человеческих душ. Много Вы заработали?

- Это был очень интересный концептуальный проект. Мы сделали артистическую пародию на фиктивно-бюрократическую, капиталистическую корпорацию, торгующую эфемерным продуктом. 

В конце 70-х годов концептуализм был самым популярным на западе художественным течением. Это работа давала нам возможность использовать методы западной рекламы по отношению не к реальному, а к эфемерному духовному продукту  - человеческой душе. Поэтому мы сделали целую серию так называемых концептуальных реклам, где было, например, написано  – душа – это наиболее хорошее вложение капитала – bestinvestment. Идея сделать такое поп-артистское действо весьма духовного продукта, о котором мы все в детстве  читали в знаменитой истории Фауста, продавшего свою  душу Мефистофелю, – была основана на том, что мы совершили абсурдное открытие – нашли огромный рынок без конкуренции.

В результате мы купили сначала 4 души каких-то алкоголиков, но на этом все кончилось, потому что люди хотели миллионы за свои души, а денег у нас не было. Поэтому мы сделали другой чисто капиталистический типовой контракт – продажа душ на комиссионных основаниях. Подобные контракты часто заключают  галереи с художниками, -  согласуется цена на картину и в случае ее продажи художник получает 50%, остальное идет галерейщику. Художник вкладывает душу в свою работу – и она продается. Мы опубликовали похожий контракт в виде вкладыша в  известном журнале Artforum.  В контракте было написано, что я, такой-то такой-то,  продаю корпорации Комар/Меламид свою бессмертную душу на комиссионных условиях. В случае продажи 50% мне – 50% корпорации. Если, например, человек просил за душу миллион долларов, мы должны были продать ее за два миллиона.

На нас посыпались души со всех сторон, но, конечно, никто их не покупал, никому они были не нужны еще, возможно, и  потому, что наряду с контрактом мы опубликовали  письмо моего знакомого священника, в котором приводилась цитата из библии – душа человеку не принадлежит, все души принадлежат творцу. По закону никто не может продать то, что не является его собственностью. И хотя мы заставили людей задуматься о существовании бессмертной души, нам пришлось объявить  шуточное  банкротство. Но документы проекта (тексты, фотографии, рекламы и т.д.) были куплены известным коллекционером русского искусства Нортоном Доджем.

- В течение нескольких лет Вы проводили социологический опрос, дабы выявить художественные предпочтения жителей разных стран. Что же отразил «Выбор народа»?

- Мы работали над этим проектом в 90-х годах. Он связан, в какой-то степени  с идеями соцарта. Советская бюрократия требовала от художников служения народу, массам. «Искусство принадлежит народу» – такой был лозунг. Но как узнать какое искусство нравится народу? В Америке существует опробованный научный метод выяснения мнения большинства путем статистических опросов. И мы им воспользовались, составив вопросник, – какой жанр вам нравится: пейзаж, потрет, натюрморт, историческая композиция или еще что-нибудь? Какой цвет любимый, какие картины, любимый художник, стиль и т.д. Масса вопросов, вплоть до того, как часто вы ходите в музеи? В результате этих опросов сначала в Америке, потом в России и в других странах, выяснилось, что большинство людей хотят видеть голубой пейзаж, американцы также хотят видеть изображения людей на отдыхе, в России – детей за работой.

- На лекции в Браунском университете Вы показывали картины слонов, рисовавших хоботами, в  которые были вложены кисточки. Их картины смотрелись как вполне человеческие абстрактные полотна. Для чего Вы учите слонов рисовать и что делаете с их картинами?

- Мы уже не учим, т.к. это открытие используют в Таиланде местные владельцы слонов, которые обучают их по нашему методу. На кончике хобота у слонов есть маленькие выступы наподобие пальчиков, и слон может держать кисточку,  делать красивые мазки на бумаге, и туристы за пять долларов  могут купить довольно красивую картинку. Мы не получили ни копейки за этот проект, наоборот тратили свои деньги.

Надо сказать, что слон излучает удивительное тепло, может испытывать тягу к оставлению каких-то линий. Этот необычный дар слонов описал еще Плиний. Он  видел слона, который  камешками или кусочками дерева делал какие-то странные линии на песке. Тогда еще не было концепции абстрактного искусства. Мы просто использовали эту описанную 2 тысячи лет назад способность слонов к рисованию, заменив камешек кисточкой. Слоны действительно очень хорошие, «большие» художники.  

В этом проекте проявилось вообще мое стремление к соавторству. Я очень долго работал в соавторстве с Аликом Меламидом. Работал, правда, недолго,  и с известным американским художником Энди Уорхолом,  с  народными массами во время опросов, и даже с шимпанзе. Видимо ощущение одиночества, которое меня преследовало с детства,  выражалось и в поисках такого вида соавторства.

- Последние годы Вы работаете индивидуально  в стиле  «Нового символизма». Что это  за направление?

- Я продолжаю делать соцарт, о котором мы говорили,  работаю, если так можно выразиться,  в соавторстве с историей искусств, где есть особая область, так называемые визуальные символы, визуальные эмблемы. Символизм своеобразное продолжение соцреализма. Я полностью погружен в эту работу и делаю для себя постоянные открытия. Получаю удовольствие от самого процесса, медитативного отношения к холсту, к материалам.

- Вы часто сравниваете свой опыт жизни художника в СССР и в США. Что показывает  этот опыт?

- Что большинство людей, безусловно, обладают сходным вкусом, как выявил наш проект наиболее желанной картины для   жителей Америки, Франции  и России.

 Изобразительное  искусство, так же как и другие виды изящных искусств – не удел большинства, это удел избранного зрителя, в противоположность телевидению –  массовому искусству. Вы не найдете человека, который не видел кино, но огромное  количество людей никогда не были в музеях.  Так, например, опрос жителей Парижа показал, что множество людей не были в Лувре, или были, в лучшем случае,  один раз со школьной экскурсией.

Любители живописи  в России более консервативны по сравнению с американцами. Здесь нельзя сказать, что модно – импрессионизм или абстрактная живопись, старые мастера или концептуальные художники. Одновременно сосуществуют разные стили.

- Как известно, шедевры создаются «свободными художниками». Как художнику сохранить свободу в условиях диктатуры арт-рынка, с его арт-дилерами, арт- галереями, арт- аукционами?

- Я был бы счастлив, если бы нашелся человеком, которому это известно. Я не уверен, что шедевр – всегда создание свободного человека. Известно, что шедевры древнеегипетского искусства – а там есть потрясающие скульптуры, – не были созданы свободными художниками. Это искусство было в высшей степени тоталитарным, с определенными правилами поведения в обществе, доведенными до знакового, ритуального поведения.

- Чему посвящен Ваш новый проект «Three-DayWeekend»?

- Он связан с идеей создания визуальных символов, которые объединяют, гармонизируют разные духовные концепции. Например, три главных монотеистических религии: иудаизм и отпочковавшиеся позже от него христианство и мусульманство.

Мы знаем символ единства христианства и иудаизма – это два выходных. Я помню, когда был только один выходной, мой верующий дедушка очень переживал, что не может соблюдать субботу.

Когда появились два выходных, все радовались, включая наших соседей  татар.

И я думаю, что постепенно мы будем свидетелями того, что и мусульманская пятница станет одним из трех выходных. Это не значит, что все будут бездельничать 3 дня. Некоторые люди откроют свой маленький семейный бизнес-хобби, бизнес на три дня, чтобы иметь дополнительный доход. Три дня в неделю, это почти полжизни. Художники-любители смогут посвящать своему хобби три выходных.

Поскольку выходные дни – это трехмерный символ – время от времени я работаю над визуальными символами, объединяющими эмблемы иудаизма, христианства и мусульманства. Это очень интересная задача.

Беседовала Евгения Народицкая

 



Share...Facebook0Twitter0

«Чтобы страна знала правду о себе самой»

Интервью с Людмилой Улицкой

Ulitskaya

- Об одной из самых  дискуссионных книг «Даниэль Штайн, переводчик» вы говорили: «На самом деле его (Даниэля Штайна)  посыл был очень простым -  не так важно, во что вы верите. Важно, как вы поступаете. Это вопрос и к верующим, и к неверующим…»

Однако большинство читателей (евреев) считает, что Улицкая  призывает их принять христианство.

Откуда такая деформация восприятия?

- Вероятно, настало время мне высказаться со всей откровенностью. В течение семи лет с выхода книги я постоянно слышу этот вопрос и отвечаю на него в высшей степени политкорректно. Дело в том, что я вежливый человек, не люблю никого обижать и постоянно занимаю примирительную позицию. Я получала множество упреков вроде того, который вы вновь ставите передо мной и от евреев, которые интерпретируют роман совершенно произвольным образом, и от некоторых православных христиан, которые еще с большей яростью накинулись на меня за то, что я, по их мнению, замахиваюсь на их незыблемые догматы.

В связи с тем, что мне надоело отвечать вежливо и примирительно, скажу, наконец, следующее и весьма важное: мир делится не на иудеев, христиан, мусульман и тех, кого представители авраамических религий называют «язычниками», мир делится на умных и идиотов. Умными я считаю тех, кто в состоянии допустить, что существует иная точка зрения, кроме своей собственной, кто способен стать на место другого человека, и предоставить другому человеку внутреннее право на свободу мысли. Замечу, что я нисколько не замахиваюсь на гражданское законодательство и на законы человеческого общежития – они в разных культурах и странах весьма различны, но убийство всюду наказуемо, насилие и кража всюду считаются преступлением, и против этого я не возражаю. Я только настаиваю на том, что человек свободен в интеллектуальной области и в области веры. И надо сказать, что в этом отношении ранний иудаизм был необыкновенно широк, существовали очень мощные и многочисленные  запреты, регулирующие социальную и даже семейную жизнь, но в сфере познания и обучения была дана огромная свобода. Мои оппоненты и с христианской, и с иудейской стороны – прежде всего люди, которые живут в ощущении, что они владеют полнотой знания и истина лежит у них в кармане. Именно из этого состояния и возникают нелепые подозрения, что я призываю евреев принять христианство, а православных перейти в католичество.  Нет, я никого не призываю менять конфессию, я предлагаю всего лишь  задуматься, уточнять для себя, во что именно мы верим, а во что не верим.

Для примера – вчера я была в одном из генуэзских католических храмов и там, в драгоценном сундучке лежала, как мне сообщили, отсеченная голова Иоанна Крестителя. Так вот, я не верю, что там лежит подлинная голова Иоанна Крестителя… О чем и сообщаю.

Весь роман «Даниэль Штайн: переводчик» – не о том, кто больше прав (или не прав), евреи или христиане, а о том, что люди друг друга не понимают на многих уровнях – семейном, государственном, национальном, религиозном, и пишу я о человеке, который был переводчиком этих непонятных вещей в пределах одного языка и способствовал взаимному пониманию.

- Герои  «Зеленого шатра» – представители диссидентского движения -  в той или иной степени смогли преодолеть свой страх перед властью, несмотря на то, что  «послереволюционные поколения в очень раннем возрасте получили прививку страха, и она была так сильна, что другие импульсы уже не работали».

Удостоятся ли они, за свое мужество,  в конце концов,  памятника от благодарных потомков? Примеры такие есть: недавно в Вашингтоне воздвигнут памятник Розе Паркс –  чернокожей женщине, которая в 1955 году отказалась уступить свое место белому мужчине в автобусе города Монтгомери, в штате Алабама.

- Я думаю, что эти люди, большая часть которых уже умерли, и те, кто еще жив, меньше всего думали о благодарности потомства. Они жили так, как они могли в своих обстоятельствах. Не все они герои, не все мученики, и уж точно не святые, но всех их объединяло одно стремление – к свободе.

В городе Париже живет Наталья Горбаневская, 26 мая ей исполнилось 77 лет. Ребенок, который лежал в коляске, когда она вышла на Красную площадь, чтобы выразить свое несогласие с государственной политикой в 1968 году, в дни ввода советских войск в Чехословакию, уже взрослый мужчина, сам отец двух детей. Наташа живет, работает, переводит и пишет стихи, ни одной минуты, не думая о том, нужен ли ей памятник. Я, конечно, предпочла бы, чтобы на Гоголевском бульваре стоял памятник Шаламову, а не Шолохову, на Манежной площади не бронзовые мишки-шишки, а Синявский и Даниэль, а вместо маршала Жукова, сгубившего сотни тысяч российских солдат – генерал Григоренко. И нашла бы место в нашем городе для памятника той великолепной семерке, что вышла на Красную площадь в 1968-м. Но пока происходит процесс обратный – снова вытаскивают и предъявляют в виде победителя войны и устроителя социализма Сталина, портреты Дзержинского висят во всех кабинетах бывшего гебешного, ныне эфэсбешного начальства, и народ с этим соглашается.

- В «Священном мусоре» есть  притча о праведниках. Даже ради 10 из них Всевышний обещал Аврааму не разрушать Содом и Гоморру.

Можно ли отнести, диссидентов к числу праведников, которые отдуваются за всех нас?

- Нет, я далека от того, чтобы идеализировать диссидентов- шестидесятников. Но еще более далека от того, чтобы идеализировать советскую власть и ее любимое детище ЧК-НКВД-КГБ-ФСБ. Более всего мне хотелось бы, чтобы страна знала правду о себе самой.

- «Времена не выбирают… Время – это испытанье, Не завидуй никому», – писал Александр Кушнер. И, тем не менее, очень соблазнительно все происходящее спихнуть на время – типа «что я могу поделать, живем в такое время».

Что вы думаете об ответственности каждого из нас за то время, в которое мы

живем?

-  Нет, я бы скорее говорила не об ответственности, а о выборе. Можно принимать участие в гнусностях, можно не принимать. Свободный человек расчищает вокруг себя пространство и дает силы окружающим выжить среди хрестоматийных «свинцовых мерзостей».

Шесть миллионов евреев были уничтожены во время Второй мировой войны, а несколько тысяч были спасены теми, кто совершал маленькие и великие, но незаметные подвиги. В честь тех из них, чьи имена сохранились, посажены деревья в мемориальном музее Яд-Вашем в Иерусалиме. И эти люди не служили великому злу. Помните, у Генриха Белля в его замечательном романе «Бильярд в половине десятого» есть гениальная тема «причастия буйвола». Мы снова в этой точке – принимаем мы «причастие буйвола» или отказываемся? Делая «малые дела» – мы отказываемся от участия в мерзости. Теория «малых дел», тысячу раз высмеянная, не утратила своего смысла. Хотя бы по той причине, что великие деяния, злые или добрые, совершаются людьми, облеченными большой властью, или большим талантом, или большой агрессией, а на «малые» любой человек годится. В этом и есть реализация свободы выбора.

- «Жизнь — это искусство компромисса. Но надо помнить, что есть компромисс, а есть предательство, прежде всего предательство самого себя», – говорите вы.

Вам часто приходилось идти на компромиссы?

- Я вырастила двух детей, у меня четверо внуков – конечно, мне часто, очень часто приходилось идти на компромиссы. Я ненавижу конфликты и очень часто готова отказаться от своих установок  и привычек ради мира в семье, в дружеском кругу.   И есть вещи, которых я не буду делать никогда и никаких компромиссов не приму. Поскольку в моем жизненном опыте не было ни пыток, ни истязаний, я не могу сказать, как бы я повела себя в стенах Лубянки, например. Но это уже компромиссом не называется.

 - В романе «Казус Кукоцкого» показано, к каким трагическим последствиям приводит запрет абортов, вынуждающий женщин  подпольно избавляться от нежелательной беременности.   

И хотя аборты разрешены в России с 1955 года,  эта проблема остается до сих пор актуальной даже для цивилизованных стран.  Недавно в США в Северной Дакоте подписан закон, запрещающий аборты, начиная с 6 недель беременности.  Запрет абортов был одним из пунктов предвыборной программы Митта Ромни,  республиканского кандидата в президенты Америки.

Как вы полагаете, почему государство так упорно хочет контролировать частную жизнь своих граждан?

- Есть зоны, в которых испокон веку интересы частных граждан и государства не совпадают. У любого государства есть тенденция расти и завоевывать для себя все больше полномочий. Чтобы ограничивать этот злокачественный рост, существует гражданское общество. В этой извечной борьбе я, как правило, на стороне частного человека. Законы для того и существуют, чтобы обезопасить общество от преступников, то есть людей, представляющих опасность для окружающих, и ограничить государство в его притязаниях на моральное право человека решать свою судьбу так, как он считает правильным.

Проблема абортов – одна из самых острых проблем морального характера. Есть вопросы, которые женщина, безусловно, имеет права решать сама. Я не встречала ни одной женщины, которой аборт доставлял бы удовольствие, и если женщина идет на такой шаг, у нее есть на это глубокие основания. Для любой нормальной женщины это личная травма, но не государству решать такого рода проблемы.

- В «Казусе Кукоцкого» и в «Сонечке» жизнь героев рушится,  когда они по доброте душевной,   принимают в свою семью чужих людей. Согласны ли вы, что прежде чем  делать добро, нужно подумать, каким злом это может обернуться?

- Невозможно всего предвидеть. У меня была подруга, которая удочерила девочку-сироту, и любви, душевной близости между ними не случилось. Но подруга моя вырастила эту девочку, дала ей образование. И, представьте себе, когда у бывшей девочки родилась дочка, то именно эта новая девочка стала для моей подруги любимым ребенком – и любовь, и близость, и полное взаимное доверие было между ними. Думаю, что добрые дела могут обернуться для делающего их большим огорчением, но уверяю вас, что все равно доброе остается добрым, вне зависимости от последствий.

- Вы пишите, что: «…Без свободы не бывает ни культуры, ни науки, ни хлеба». По мнению Игоря Губермана «Свобода очень тяжкая штука. Это твоя собственная ответственность, твой собственный выбор, непонятность куда идти, как поворачиваться… Свобода ужасно тяжкий груз».

Так ли уж нужен этот «тяжкий груз» людям? Ведь есть страны, где нет свободы, но у людей есть хлеб, и они всем довольны. 

- Бердяев писал – где нет свободы, там нет и хлеба. Но все-таки интересно, какую страну вы имеете в виду?

- Вы всю жизнь занимались изучением природы человека, вначале как генетик, сейчас  как  писатель.

Меняется ли со временем природа человека?

- Очень трудный вопрос. Многие годы я думала, что природа человека не меняется. Однако последние годы, в связи с невероятным, прежде не бывалым ростом и развитием новых технологий, думаю, что и природа человека меняется. Мне даже представляется, что высшая нервная деятельность меняется, и человечество как биологический вид испытывает сейчас какой-то эволюционный поворот. Или накануне…

- В «Священном мусоре» анализируется понятие интеллигенции,  которая в России исполняла роль носителя общественной совести. После перестройки основная часть интеллигенции почувствовала себя униженной и ненужной.

Можно ли сказать, что интеллигенция, как уникальное явление российско-советской истории, исчерпала себя?

- Думаю, что да. Исчерпала.

- «Свобода – отказ от лжи», считаете вы.

Но в реальной жизни любое государство строится на   малой или большой лжи и соответственно мечта о  свободном обществе без лжи выглядит утопией. Согласны вы с этим?

- Думаю, что есть разные виды свободы, как и разные виды любви. Есть свобода внутренняя, когда человек минимально зависит от господствующих точек зрения, идеологий, установок, и это очень высокое состояние, которого мало кто достигает.    Обычно государство дозирует свободу граждан в большей или меньшей степени. В реальности, чем больше лжи, чем меньше свободы. С другой стороны, Платон предложил миру свой вариант государственного устройства, и он чудовищный. И основан он не на лжи, а на полном подчинении интересов частного человека интересам государства. Эта книга («Государство», я имею в виду) утопическая, и счастье в том, что никакие утопии не реализуется. Однако существуют идеалы, к которым стремятся. Одна модель, полицейское государство, прекрасно описанная Оруэллом, вторая – модель демократическая, очень древняя, тоже идеально в истории не воплощенная, и тоже имеющая в себе глубокие изъяны, и очень важно понять, какой пусть выбран и куда движемся. Разумеется, этим не исчерпывается многообразие моделей устройства общества.

Современная западная демократия страдает многими болезнями, но я ее предпочитаю любой авторитарной модели. Чем менее осознанно общество, тем более оно подчинено лжи. И даже в ней нуждается!  Вот по этой причине я и повторяю постоянно заклинательные слова: образование, культура, культура, образование. Чем выше культура, тем меньше места для лжи… Может, я ошибаюсь, но так мне кажется…

- «…Знаю, что только смерть придает смысл жизни», пишете вы.

Как научиться не бояться смерти?

- За последние несколько тысячелетий было предложено несколько методик, и они до некоторой степени работают: огромное количество людей верят в существование загробного мира и полагают, что при хорошем поведении можно иметь прекрасные условия посмертного существования, другие люди полагают, что та реальность, в которой мы существуем, не единственная, и есть иные реальности, в которые душа человека попадает после земной смерти. Наконец, классическая схема: после смерти меня уже нет и некому беспокоиться о проблеме смерти.

У меня нет никакого рецепта на этот счет, но могу сказать, что я принадлежу к людям, которые озабочены тем, чтобы кончина была «безболезненной, непостыдной, мирной».

 

Беседовала Евгения Народицкая

 

Share...Facebook0Twitter0

«Отобразить окружающий мир глазами другого человека»

«Написано Сергеем Довлатовым» -  документально-анимационный фильм. Автор сценария и режиссёр – Роман Либеров.

Фильм был показан в Лондоне 19 марта 2013 на фестивале русской литературы «Слово».


- Рома, в рамках документального кино Вы выбрали сложный жанр – анимация, статичные образы и текст Довлатова.  И Вам удалось  сделать увлекательный фильм. Хотя кажется, что гораздо проще было бы собрать отрывки  из выступлений писателя, его интервью и документальную хронику. Почему Вы пошли именно таким путем?

- Задача, скажем, ещё и в том, чтобы отобразить окружающий мир глазами другого человека. Для этого даны произведения писателя, его биография и возможности полновесно синтезирующего искусства – кино, слагаемые которого – мультипликация и звук,  музыка и живопись, наброски и рисунки, фотографии и документы, наконец. Плюс – минимальная по отношению к остальным, степень условности. Таким образом, кино предлагает возможность конструировать отдельный мир.

Сейчас многое называют «кино» в целом и неигровым/документальным, в частности. Журналистский сюжет любой продолжительности – теперь тоже кино, фильм. Принципиальная же разница в том, что кино если не отвечает, то пытается ответить на вопросы как? почему? зачем?

 - Как лейтмотив Вы использовали песню «Я катился вниз, я падал …» Вы хотели показать, что  вся жизнь Довлатова катилась вниз?

- Понимание – то или иное, – я оставляю тому, кто  смотрит и думает. Приятно, что возникает процесс размышления. А кино в нашем случае – явление вторичное и ещё дальше по отношению к Сергею Довлатову и его произведениям.

Пояснять кино – занятие оправдательного толка, оттого нежелательное. Раз ты не был достаточно убедителен, не донес свои мыслишки, то зачем  потом всё словами объяснять? Кори себя за неточность или неочевидность.

Когда сценарий был завершён, я принес его монтажеру Гоше, он прочитал и говорит: «Что-то не смешно». Да, читать Довлатова  смешно, но проживать довлатовскую жизнь, я полагаю, было не слишком смешно и радостно.  Это косвенный ответ на вопрос.

 - Зная биографию  Довлатова, его шутки уже не кажутся такими смешными 

- Они не то чтобы смешные, они невероятно остроумные. Скажем, вот книга – «Соло на Ундервуде», 1980 года,  с иллюстрацией Шемякина, изданная в Америке. Сзади сам Сергей Донатович написал:

«Записные книжки не только профессиональный атрибут литератора. Записные книжки жанр старинный  и достойный. Юрий Олеша написал в этом жанре свою лучшую книгу. Кроме записных книжек у меня есть рассказы и повести.  Более того, недавно я закончил роман о любви. По-моему, это хорошая тема».

Вот такие шутки. И ты понимаешь разные грани этих шуток.

 - В шутках  Довлатова  реальность  и абсурд жизни. Он называет вещи своими именами даже в ущерб впечатлению о себе, именно поэтому он так быстро к себе и располагает. Стоит ли смеяться над его шутками, ведь он иронизировал даже над собственной смертью?

- Я полагаю, правда Сергея Довлатова, в убедительности его языка.  В том числе – шуток. Убедительно смешны и наоборот.

То, что мы сегодня называем «довлатовский язык» – это  отточенные десятилетиями лаконичные фразы, которые притворяются простыми. Но повтори эту простоту кто другой – ему скажут: «как у Довлатова»!

 - Довлатов говорил, что, общаясь  на чужом языке человек, теряет 80% своей личности, он утрачивает способность шутить, иронизировать. Не считаете ли Вы, что именно это случилось с Довлатовым в Америке?

- Я думаю, что личность не ускользнула от владельца, поскольку Довлатов продолжал существовать в русском языке. Диалог с американским читателем если и происходил/происходит, то через переводы.

- Будущие планы?

- Ну, во-первых, мы приступили к монтажу фильма об Илье Ильфе и Евгении Петрове – «ИЛЬФИПЕТРОВ». Больше года маршировали к монтажу, на некоторые дистанции к нам примыкали замечательные артисты: Сергей Мааковецкий, Леонид Каневский, Игорь Золотовицкий, Михаил Ефремов, Полина Агуреева и многие не менее дорогие.

Когда-нибудь, если мы дойдём до финала процесса, хотелось бы заняться Осипом Мандельштамом, Андреем Платоновым и Владимиром Маяковским. Посмотрим, чей голос разберём более отчётливо из ушедшей эпохи.

 

Ознакомиться с дальнейшими проектами Ромы Либерова можно через страничку на Фейсбуке на блоге: http://liberov.livejournal.com/

 

Беседовали Алена Черкасская и Виктор Народицкий

Share...Facebook0Twitter0

A Fine Art of Synthesis

 

Screen shot 2013-03-29 at 8.47.48 AM

A moment of reckoning. A haunted drive. An imagination running amok. Drinking into oblivion. A compromise of a journalist forced to tell half truths to please the Soviet authorities. A career of self-discovery and torment. These are just a few elements of «Written by Sergey Dovlatov», the latest film by Moscow-based director Roman Liberov. The film became one of the best features of Academia Rossica’s Slovo festival that recently took place in London.

Shot on a relatively small budget the film is vibrant and vivid, portraying Dovlatov’s life and journey through the army, Samizdat and his eventual immigration to the United States. Through a clever use of audio, animation and special effects, the film rests on narration, entirely made up of quotes from Dovlatov’s books. His laconic irony and sardonic wit immediately recognisable, easy humour and self-deprication are tightly woven through the entire film.

Liberov did not set out on an easy task when he decided create a series of documentary films celebrating Russia’s writers. Liberov aims to synthesise documented work with the author’s mind, stitching together narrative, animation, music and natural sound to get into the mind of the author. The art of the film, he says, is secondary. «We’re not really telling the story about what happened to someone, but rather talking from that person’s point of view. Our biggest goal here is to see the world from the eyes of this person, to portray their own reality, to get into their minds.» Liberov calls that getting into the minds of people he loves, if he dares to love them in the first place.

Liberov’s love for Dovlatov is evident. Masterful use of animation as if glues and lights up Dovlatov’s photographs onto the windows of the buildings where the author lived, and the mind easily fills in the gaps: you can see and hear him having tea, smoking, writing, thinking. His thoughts show up as words on screen, sometimes seen through rainy windshield of a car. Quotes dance through the streets. Soviet bureaucrats who don’t let him publish his works in the country, made up of animated pencil drawings. His narration read by an actor who emulates the author’s signature irreverence.

Dovlatov’s complex universe is a maze of Leningrad’s by-gone era and noisy streets of Forest Hills, Queens, where Dovlatov, now a published author, spent his last years. A life of self-search, an ache to be discovered, an eventual rise and success of Dovlatov’s rise as a publisher of The New American and a storyteller with the famed New Yorker. His life, as his writing, is sharp, yet harrowing and lonely, often aimless, even more often drunk. The loneliness is evident, although it aims to hind behind the wit.

At the screening of the film in London’s Mari Vanna, the audience often erupts with laughter. Too familiar are his works, too closely they strike home. Liberov says Dovlatov’s unmistakable language is all about arriving at simple truths. Yet these truths require a tremendous amount of work. «Dovlatov writing as we have come to know it today is highly polished, unmistakably honest, yet never trivial. Sometimes truth that borderlines on banality, requires quite a bit of effort. » adds Liberov.

You can learn more about Roman Liberov and his project through his Facebook page.

Also, check out Roma Liberov’s blog about his current project about Ilf and Petrov.

Share...Facebook0Twitter0

“To serve your soul, you have to push away darkness”

Russian artist Victor Razgulin considers himself lucky. Today, his works are featured in the permanent collection at the Tretyakov gallery,  and he’s had countless shows in Russia as well as Paris, Washington , New York and now at long last, in London’s Art Most Gallery. At the opening of the Russian Art Week, Razgulin feels as at ease as he is reserved with numerous guests filling up the space to learn about his work over the past decade. He says he likes London, regretting only having spent only a week here. He’s already been to the National Gallery three times.

origin

At first glance, Razgulin’s work is influenced heavily by post-impressionist movement Fauvism. So bright are the colours. So positive, so lyrical are the paintings. Yet, his works are unquestionably Russian in nature, even though Fauvism was heavily French. Razgulin does admit to Matisse playing a big role in

his life, but says his style is always changing. He owes much of his understanding of the craft to his early teachers. “I was fortunate enough to start studying art in early 60’s during the time of relative openness in the Soviet Union. My instructor exposed his students to quite a bit of art and I took in a lot early on. Many of my friends who were older snuck in to restrooms to study impressionists. It was unbelievable.” Yet, he says, he was lucky enough that his works started selling, and he never had to “sweep the streets” as he feared. Victor Razgulin never did anything else but be an artist.

To say what inspires him is difficult. Russian icons are high on his list, folk art is close second.  Yet to Razgulin, ancient art carries the depth that is so often lost in modernity. He sees art’s development over time as one continuum, as a thread that binds us to history and reminds us of our stubbornly unchanging nature.  “Technological advancements did nothing to take our souls away from vanity, desire, torment. We have not, as human beings, changed really, at all.”

The central themes of Razgulin’s works are his family, nature, and winter. His favourite spots – Crimea and Pereslavl’, ancient Russian city near Moscow, where Razgulin and his wife spend most of their time. Even for his numerous winter landscapes, he chooses a brighter palette, far exceeding the white, an obvious choice.  “Too often you’d see women in small Russian towns wearing colourful coats, pink, green. I find that fascinating. It’s easier to dress in gray, but they choose colour.”  Although his paintings are spacious they conjure up easy intimacy. They are as vast as they are small,  as bright as they are melancholic, as modest as they are gregarious. The works relay not just Razgulin’s vision, but his very soul, deeply Russian in its nature, full of contradictions, yet ultimately living in harmony with itself, like the nature he portrays.

“I am hardly a happy go lucky person, “ Razgulin says. “But you can choose to see ugliness or you can choose to look at the sky.” He chooses the sky, and perhaps in that, he wishes to show a more positive side of his beloved country. In the West, Russia too often as portrayed as a place that’s grim, sad, run down.  “To me, Russia is positive, it is bright. It is just this way. If art is to serve your soul, you have to do all you can to push away darkness. “

Victor Razgulin’s art is featured at Art Most gallery in London.  http://www.artmost.co.uk/.

www.razgulinvictor.ru

Alona Cherkassky

alonac@gmail.com

Share...Facebook0Twitter0